Весел вечер за бутылкой
Искрометного вина,
Полон я любовью пылкой,
А Беккина уж пьяна!
К черту узы узких юбок,
Сладок тела зрелый плод!
Из бутона алых губок,
Как пчела, сосу я мед.
Смех Беккины все счастливей,
Поцелуи горячей,
И движенья торопливей,
И дыханье тяжелей…
Стекла окон побелели
Пред Мадонною лампадка
Гаснет, выгорев до дна.
Разметавшись на постели,
Спит моя Беккина сладко,
Зноем ласк утомлена.
Мне ж не дремлется, не спится;
Впился в сердце жгучим жалом
Неутомный Купидон.
И чтоб больше не томиться,
Я — к устам припавши алым,
Прерываю милой сон!
Сидя на моих коленях,
Мне Беккина говорила:
«Что ты, милый, нос повесил?»
Отвечал я: «Нету денег!
Коль взяла б отца могила,
Стал бы счастлив я и весел!
Но надежд на это мало:
К жизни хрыч прилеплен плотно, —
И Амуру не слуга я!..»
Но Беккина хохотала,
Как ребенок, беззаботно,
Розы тела обнажая.
О, час печали! Любовь умчали ручьи разлуки!
От жгучей муки, от яда скуки цветы завяли,
Мой дух распяли и сердце сжали мне злые руки.
О, боль разлуки! Рыданий звуки гортань разъяли!
Я проклинаю, я презираю свою кручину:
Я гордо стыну и сердце в льдину я превращаю,
Я замираю… Но вспоминаю опять Беккину,
Очей пучину… и грудь… и спину… И вновь рыдаю!
